«Дед знал, что немцы строят мостовую, но никогда к ним не подходил»
Фото: из личных архивов Татьяны Криницкой

Фото: из личных архивов Татьяны Криницкой

Внучка Михаила Риттера — о жизни знаменитого деда, основателя лучшей костромской типографии, и о том, как жилось ей с немецкой фамилией во время Великой Отечественной войны

Михаил Федорович Риттер — немец по происхождению — родился и вырос в Костроме. Здесь же он создал самую известную образцовую типографию. Именно Риттер изобрел метод нанесения печати на камень и предложил новый экономный способ печати, который частично используется до сих пор. «Русская планета» встретилась с последним прямым потомком костромского рода Риттер. Татьяне Матвеевне по мужу Криницкой, а в девичестве Риттер сегодня восемьдесят пять лет. Несмотря на свой возраст, она отлично выглядит и славится среди родных и близких великолепной памятью.

Комод Григорова, домашний оркестр и русско-народные песни

– Сколько себя помню, мне всегда и мама, и дед говорили: «только молчи, не рассказывай никому ничего». Вот я и молчала до этого года. Это сегодня можно в открытую заявлять, что ты российский немец, а тогда мы даже думать об этом боялись. О своих немецких предках я узнала довольно рано, но совсем немного, а именно то, что они переехали жить в Императорскую Россию во времена царствования Алексея Михайловича, в XVII веке. Жила семья сначала в Москве, а потом в Санкт-Петербурге, оттуда в XIX веке в Кострому приехал мой прадед — Федор Риттер. Он был уже обрусевший, с русским именем. Дед, Михаил Федорович, родился 14 февраля 1871 года уже в Костроме, здесь же женился, и у него родилось трое детей — Ксения, Маргарита, моя мама и Владимир. А я родилась в 1929 году. Несмотря на то, что я была первая внучка, меня совсем не баловали, потому как была я внебрачным ребенком. Семья у мамы и моего отца не сложилась. Говорят, он был каким-то высокопоставленным человеком, но больше о своем отце я ничего не знаю. Но, не смотря на всю строгость, все-таки больше всех со мной возился именно дед, а еще тетка Ксения.

У нас была большая семья. У деда — пять сестер и брат. Я, мама, тетя Ксения, дядя Владимир Михайлович, дед и бабушка жили в большом двухэтажном доме на Сенной, 25. В доме стояла типичная для того времени мебель, правда в углу был большой комод. Это комод Григорова. Когда усадьбу костромских дворян разоряли, комод, чтобы уберечь, отдали моему деду на сохранение. На него не то, что бы положить что-то нельзя было, его даже трогать не разрешалось. Дед строго-настрого всех предупредил. А еще у него было любимое кресло. Красивое такое, большое. Где это все сейчас мне неизвестно. Дом до сих пор стоит, но он уже очень старый и ветхий.

У нас был домашний оркестр, дед играл на балалайке, дядя Владимир Михайлович на домре, тетя Ксения на гитаре. Играли в основном русские народные песни, немецкие были под запретом. Иногда я слышала, как в доме разговаривали по-немецки, но как только я входила сразу переходили на русский. Правда, дед меня как-то пытался учить разговорному немецкому, но в институте мои навыки быстро позабылись.

Вел раскопки, завез в Кострому черную рябину и делал открытки

О работе дед со мной никогда не разговаривал. Я знаю только, что в 1905 году он печатал революционные листовки, но говорить об этом у нас было не принято. Все знали, что до революции у деда была своя типография, по словам бабушки, жили неплохо, но и особого шика не было. После революции он отдал свою типографию советской власти, а сам стал простым рабочим на ней. Жили тоже неплохо. Моя бабушка была известной в городе повитухой-акушеркой. Ее очень ценили в медицинских кругах. Все праздники костромские медики справляли в нашем доме, потому что бабушка была еще и хорошая кулинарка. Детей к столу не подпускали, но были большие, веселые гулянья. Все это прекратилось, когда в 1936 году моего отчима Александра Аставьева арестовали. После этого к нам никто не приходил, и вообще старались не общаться с нашей семьей. Моя мама вышла за него замуж, когда я была еще совсем маленькая, я называла его папой, а он меня дочкой. Он работал заведующим отделением банка. А взяли его «за язык». В пьяной компании сказал что-то лишнее, а один в ней оказался предателем. На следующий день уже всех забрали. А наша семья стала не только с немецкими корнями, но еще и с репрессированным. Если бы вы только знали, что это означало в те годы! У мамы и отчима к тому времени уже родилась дочь Ольга, она была младше меня на пять лет, она и мама носили уже фамилию Астафьева, а я так и осталась Риттер. Маму не брали на работу, самое большое — она работала два месяца, а потом опять искала место.

Мы жили в доме деда. Он к тому времени уже вышел на пенсию и все свободное время проводил в своем саду и я вместе с ним. Я точно могу сказать, что черную рябину в Кострому завез мой дед. Он очень этим гордился. Именно у него у первого появилась черноплодка, а привез он ее из Мичуринска. А еще мы с дедом часто сплавлялись на байдарках по Черной речке и ходили на раскопки. Он увлекался историей и вел свои нелегальные или легальные — я точно не могу сказать — раскопки в районе Некрасова. Мы находили там достаточно интересные вещи, например, костяной ножик, или миску, или часть одежды. Все находки он собирал, но куда относил, я не знаю. Вообще он мне никогда ни с кем не знакомил из своих коллег, хотя знакомых у него было очень много, считал, что так будет лучше для меня. Единственный, кого я знала из его друзей — это Дмитрий Ильич Пряничников. Они оба занимались фотографией. Фотографировали и меня маленькую и виды Костромы, делали открытки. У нас в доме был огромный альбом, полностью забитый работами деда. У меня сохранились лишь фотографии, сделанные во времена приезда в Кострому императорской семьи.

Однажды мне дед признался, что имеет прямое отношение к установке памятника Ленина, что он лично принимал участие в его изготовлении. А вообще для меня было неожиданным открытием, когда уже в шестидесятых годах, когда я пошла по поручению учительницы моего сына, переплетать один журнал в мастерскую, которая находилась в одном из зданий Красинского завода, я увидела станки с надписью «М.Ф. Риттер». Станки огромные, они навсегда врезались в мою память. Потом я совершенно случайно наткнулась на эти же станки уже в библиотечном фонде на Фестивальной. Я тогда жутко боялась, что кто-то узнает, что я тоже Риттер. И этому были причины. Меня ведь даже в школу брать не хотели, все учебные заведения отказывались учить внебрачную дочь, с немецкой фамилией из семьи репрессированного. И только рабоче-крестьянская пятая школа, директором которой была Глафира Яковлевна Цимберг, взяла меня. Навсегда запомню ее имя и имя моей первой учительницы Антонины Львовны Горской, которая иногда провожала меня домой, потому что идти было далеко.

«Немка-фашистка»

Когда в сорок первом пришла война, дед был еще жив. Он умер в 1948 году. У него из-за типографской работы было сильное отравление свинцом, нередко случались приступы сильной головной боли. Во время них он закрывался у себя в кабинете и кричал криком, никого к себе не впускал, только меня. Я тогда заходила с важным видом в белом теткином халате, брала градусник и ставила ему, потом начинала гладить его по голове, и он успокаивался, затихал. Уже тогда я решила для себя, что стану врачом.

Практически сразу после начала войны, я тогда училась в классе шестом, меня стали дразнить «немкой-фашисткой». Это было тяжелое и страшное время. Только четыре девочки со мной общались, мы дружили с ними до последних дней, сейчас из живых осталась только я одна. А тогда мы забирались на самое высокое здание в Костроме, оно стояло на улице Шагова, и с него можно было увидеть, как бомбили, и как горел Ярославль. У нас были в руках лопаты и ведра с землей, нам показывали, как надо засыпать бомбы. Слава Богу, что нам не пришлось этого делать. А тревоги в Костроме были. Я даже помню, как мама нам сшила рюкзачки, в которых было все самое необходимое — документы, рубашка, теплое белье. Как только мы слышали сирену, сразу бежали в бомбоубежище, а вокруг школы был вырыт огромный ров, во время тревоги все дети прыгали в него. Однажды я так испугалась, что выбралась из этого рва и с криками «мама» побежала на улицу Кооперации, где в то время она работала. Меня пытались поймать, но не успели. Так я и бежала со слезами и криками….

Во время войны на мне были хлебные карточки. Пункт выдачи был в доме напротив Шаговского пруда, там и сейчас магазин. Я ходила ночью и занимала очередь, на ладони писали номер чернильным карандашом, или на спине мелом. Ночью была перекличка, и не дай Бог пропустить ее. Пропустишь — все, иди в конец очереди. У меня было так несколько раз.

А еще были ночные дежурства во время войны. Мы с мамой ходили по улицам всю ночь до рассвета и смотрели, во всех ли домах наглухо занавешены окна, чтобы не было ни одного просвета. Когда находили, стучали в дом и закрывали занавески. Маме было страшно ходить одной, потому что во время войны в городе орудовала банда «Черная кошка», люди моего возраста прекрасно помнят, как все костромичи боялись ее. Бандиты в основном грабили людей, но иногда случались и убийства.

Сейчас мало кто знает, но во время войны в Малышкове было немецкое посольство, к нам свозили всех дипломатов, и уже из Костромы отправляли в Германию. Об этом в газете однажды писали, она должна сохраниться в архивах. А еще немцы построили нам булыжную мостовую, где сейчас фонтан установлен. На всю жизнь запомню этих людей. Я тогда не знала, что они из Германии, мне было жалко их по-человечески. Грязные, оборванные, голодные они таскали эти камни, некоторые падали без сил. У нас дома вся еда делилась на пайки — кусок хлеба и картофелина на каждого. Так вот, я свой паек заворачивала в платочек и несла им. Сейчас уже об этом можно говорить, а тогда я даже маме не говорила. Вы бы видели, как они хватались за мой платочек. Меня конвой пропускал, ничего не говорил. Дед знал, что немцы строят мостовую, но никогда к ним не подходил. Не знаю — боялся или просто не хотел разговаривать. Ведь его сын был на фронте. Дядя Владимир Михайлович воевал в пехоте и получил ранение в руку. А тетя Ксения вообще была очень интересная женщина. Она всегда носила фамилию Риттер, так замуж и не вышла. Вначале тридцатых годов она была единственной женщиной, которая участвовала в строительстве костромского железнодорожного моста. Ей разрешили участвовать в кессонных работах на дне Волги. Она была инфекционист, и как она попала туда — для меня до сих пор большая загадка. Она участвовала и в финской войне, вернулась оттуда в чине майора после страшной контузии, из-за которой впоследствии резвилась болезнь Паркинсона. Ей разрешили работать только в санэпидстанции. Поскольку писать она не могла, а надо было составлять акты, писала за нее я. Так я и училась медицинскому делу с десяти лет. А еще во время войны дед делал самодельные ручки. В деревянную заготовку как-то врезал перо, и получалась чернильная ручка. Он продавал их на сенном рынке.

В семнадцать лет, в 1947 году, за год до смерти деда, я уехала поступать в медицинский институт в Ярославль, и так получилось, что больше в дедов дом я не вернулась. Это был год демобилизации и наш курс называли военным, потому что большинство студентов были уже взрослые мужчины и женщины, которые прошли войну и только малая часть «зеленых». Нас, девчонок, очень берегли, один фронтовик даже сказал: «Эти девочки – наше детство», — поэтому нас ни кто не обижал. Тогда я даже перестала бояться, что я Риттер. Преподаватели к нам относились по-особенному, у нас была военная дисциплина. После окончания института меня по распределению сначала направили в Казахстан. Комиссия в первую очередь смотрела на фамилию. Увидев немецкую, решили отправить подальше. Но я пришла и сказала, что не переношу жару, и тогда меня направила в Архангельскую область. Это, конечно, была ссылка. В самом Архангельске, увидев фамилию Риттер, меня отправили в самый дальний уголок области, где за всю историю существования не было квалифицированных врачей. Я приехала туда молоденькой девочкой с косичками с романтичным настроем, но через неделю вся романтика с меня спала. Кроме местного населения, там жили немцы Поволжья, татары, молдаване, армяне, западные украинцы, сосланные еще в тридцатые годы и староверы. Когда я заходила в больницу то медсестры шептались: «Риттер?! Может быть, она шпионка?». Тогда я снова стала бояться своей фамилии. Оттуда обратно в Кострому меня увез мой будущий муж Константин Криницкий. Так в 1955 году я вернулась в Кострому и стала Криницкой. Мои сыновья — старший Алексей и младший Иван, уже крепко стоят на ногах. Слава Богу, что им никогда не пришлось испытывать страха за свою жизнь из-за немецкого происхождения, да и российскими немцами они оба себя не считают. Можно сказать, что младший пошел по стопам своего прадеда, у него, как и у деда, свое собственное дело, правда, связанно оно не с типографией, а с торговлей. Ну и оба они у меня, и все шесть внуков любят фотографировать — сейчас это так легко.

Будет ремонт и на вашей улице Далее в рубрике Будет ремонт и на вашей улицеВ Костроме составили список второстепенных дорог, которые, возможно, когда-нибудь отремонтируют Читайте в рубрике «Титульная страница» В десятку!Что показали на презентации Apple и насколько это круто В десятку!

Комментарии

21 марта 2015, 10:19
Текст был удален модератором, так как нарушает правила комментирования
Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Читайте только самое важное!
Подпишитесь на «Русскую планету» в социальных сетях и читайте наиболее актуальные материалы
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»